Мятежная вдова. Хозяйка швейной фабрики [Первая часть] - Яна Смолина

Женщина натянула на губы такую широкую улыбку, что её крохотные глазки совсем потонули в складках лица и, казалось, само лицо вот-вот лопнет. Я должна была её знать. По этой причине женщина не представлялась. Но я ведь впервые видела её! А потому, как это бывало всё чаще, меня стала медленно накрывать паника с ускоренным сердцебиением.

— Добрый день, мадам, — тем не менее начала я, надеясь, что церемонии не по протоколу пролетят мимо её ушей. — Рада видеть вас в добром здравии.

— Кланяйся! — вдруг рявкнула толстуха, выталкивая вперёд парня. Тот едва не упал, но покорно склонил колено, выдерживая заведённый церемониал.

— Мой сын, Горацио, — представила она парня, — чудесный мальчик. Настоящее сокровище! Позвольте мне рассказать вам о нём!

Я мотнула головой, смахивая наваждение от всей этой странной ситуации, суть которой никак не желала оформиться хотя бы в смутную догадку.

— Конечно. Пойдёмте в дом. Я прикажу подать обед.

Женщина не возражала. По мере того, как мы проходили в обеденную залу, мне успели рассказать о Горацио столько, сколько я, честно призна́юсь, не знала даже о собственном сыне. А на момент, когда мы сели за стол и взялись за ложки, мне было известно, когда мальчик впервые встал, пошёл, какое первое слово сказал и в кого у него такой удивительный цвет глаз.

— Сеньора, мой сын в прошлом месяце закончил университет, — с придыханием проговорила женщина. — Его отец, почтеннейший из всех сеньоров Тальдаро, готовит теперь Горацио себе в преемники, посвящает в дела. И, я уверена, оценив должным образом перспективу, вы не откажетесь от чести принять наше предложение.

За столом вдруг воцарилась тишина. А я так и замерла, не донеся ложки до рта. Глянув исподлобья на парня, который всё время смиренно молчал, я заметила, как он побледнел. Его руки вдруг затряслись, и только тогда стало ясно, что бедолага даже не притронулся к еде.

— Прошу вас, сеньора, уточните, о каком предложении идёт речь? — сыграла я в дурочку, хоть и догадывалась уже, куда она клонит. Но ведь юноша так молод. Рядом с ним у меня почему-то даже мысли не возникло в сторону женитьбы.

Дама снисходительно усмехнулась.

— Ну конечно, о замужестве. Чего же тут не понять? — сказала она, кидая на белого как полотно, сына довольный взгляд.

— Горацио, — осторожно окликнула я его, — почему вы молчите? Я бы хотела услышать, что вы обо всём этом думаете?

Парень поднял на меня глаза, в которых скользнуло нечто вроде отчаяния.

— Да что он скажет, сеньора? — снова заголосила его мать. — В этом возрасте они так глупы и ничего не понимают. Мы, родители, точно знаем, что для них лучше. А для Горацио нет ничего лучше брака с достойной сеньорой.

Паренёк сник. Он явно желал что-то сказать, хотел воспротивиться материнскому гнёту. Но то ли устал, то ли не имел мужества сделать это.

— Мы хотели бы напомнить вам о том, что ваш траур скоро завершится, — снова заговорила женщина. — И как только это случится, свет захочет видеть вас. — Взгляд её стал жёстким. — Что бы ни происходило, никто не отнимет у нас того, на что все мы имеем право по законам рода и высшего света. И пусть король в изгнании, но его придворные не позволят нарушать традиции.

Я непонимающе нахмурилась.

— Ежегодный бал невест состоится через три недели в бывшем дворце королевской семьи. И Горацио почтёт за честь, если вы примете его приглашение.

Она глянула на сына с укоризной, недовольная его реакцией на происходящее.

Вопреки ожиданиям, парень кивнул, тогда как весь вид его в ту минуту выражал непримиримую скорбь. Что творилось в душе этого мальчика, мне было неведомо. Но ясно было лишь одно: он вовсе не желал становиться моим мужем.

— С радостью пойду с вами на бал, — сказала я. Но чтобы немного успокоить Горацио, продолжила. — К сожалению, принять ваше предложение руки и сердца не смогу. Я слишком любила своего покойного мужа.

— Но дорогая, а как же решение министра?

Вот ведь крыса. Всё пронюхала.

— Мне стоило большого труда смириться с его решением. И я всё ещё не готова его принять.

— Знаете, Марлен, — толстуха подалась ко мне с заговорщическим видом, — я хоть и не расположена к этому человеку и всей их правительственной шайке, но спорить с ним не советовала бы. Фьезоло самый влиятельный человек в городе после этого жуткого Борджеса, конечно.

— Что вы сказали?

— О, не слушайте меня, Марлен, — женщина нервно замахала руками, понимая, что сболтнула лишнего. — Я не то имела в виду. Но чего уж. Думаю, вы и сами скоро это поймёте и тут ни к чему секретничать. Министр лишь номинальная фигура власти в нашем городе. Правит им и устанавливает порядки здесь Диего Борджес.

Последние слова были произнесены с благоговейным придыханием.

— Он опасен и жесток, этот чёрный пират. Наверняка вам известно, как при его непосредственном участии десять лет назад в Портальяно сменилась власть. Хотя какое там. Вы были ещё совсем ребёнок, откуда вам это помнить. О, это было страшно. Никто не знал, за кем придут в следующий раз.

Стараясь говорить как можно более осторожно, я спросила:

— Кого-то настолько не устраивала прежняя власть?

— О! Ещё как! Вам ведь известно, что именно тогда в Портальяно отменили рабский труд? — я кивнула, стараясь не поразиться новости. — Была революция, страшная, кровавая бойня. Тогда мы с супругом и малышом Горацио чудом спаслись, но другим повезло меньше! — она всхлипнула. — Чернь, которую мы все эти годы содержали и кормили, возненавидела своих господ и взбунтовалась. Их было так много, что даже вооружённая королевская охрана не справилась с их вилами и топорами. А главным среди них был, как вы думаете, кто? — её голос понизился до шёпота, а глаза округлились. Дождавшись моего понимающего взгляда, женщина многозначительно продолжила:

— Именно, дорогая. Тогда Диего Борджес захватил власть, установил свои порядки, посадил в кресло министра Фьезоло, а Тальдаро стал главным городом республики. Теперь этот флибустьер — символ свободы и независимости, а мы вынуждены платить своим слугам! Нет, я, наверное, никогда не смирюсь с этой вопиющей несправедливостью!

Она вся побагровела от злости. Я хоть и пыталась выражать сочувствие, но с каждой минутой это давалось всё труднее. Узурпаторша даже спустя столько лет после буржуазной революции, которая неизбежно приходит туда, где царит феодальное рабство,